Anna from Vienna

Eventide
2020-04-28 20:24:11 (UTC)

Поцелуй

Фаза фиксации.

Сочнейшим паром циничного, зверского, атеистического желания пропитано бездыханно-утопленное начало человеческого поцелуя. Сквозь мои оттенённые синевой стёклышки проскальзывают миллиарды лучей, продевают твою плоть с обратной стороны намертво цепкими крюками и одним змеиным рывком натягивают пространство между нами. Взгляд.

И без того извращающийся, искажающийся ход времени попадает в зону усиленной турбулентности. Сознание отчаянно пытается обвить свою давеча самоуверенную грудную клетку ремнём унылой безопасности, пока в самом ядре её с раковой/роковой скоростью разрастается чёрная дыра, «гравитационное притяжение которой настолько велико, что покинуть её не могут даже объекты, движущиеся со скоростью света».

Развенчивая ловким движением глазных радужек вверх миф о «совершенной непредсказуемости и секретности» наших совершенно аналогичных поведенческих формул, мы своими безрассудными взорами с привкусом хищной насмешки протираем до усеянных каплями соленой горячей крови ран таяще-розовые извилистые полумесяцы друг друга. Своим бесстыжим празднеством хаосного типа в отбивающем 145 мешочке мышц, кроткий август и скандальный февраль вызывают конденсат на верхних слоях моей слишком чувствительной кожи.

Вечный вопрос об обоюдности восприятия реальности гаснет будто изживший себя уличный фонарь в самом конце переулка, в починке которого не находит надобности ни один местный пьяница. Моя неистовая жажда порождает в тебе наивную стыдливость, но путем расшифровки незаурядного кода твоего честного аромата я, до этого уже долго катализируя нарастающее своё вожделение, извещаюсь о благоприятно налаженном контакте с трагически воспламеняющейся рядом вселенной.

Фаза сближения.

Lento (50-58). Словно в заключении кадра замедленной съёмки, словно в парном вальсе с вечностью, я бросаю все силы своей сущности на осуществления одного ожидаемого движения телом, испытывая нарастающее колыхание волн между нами. Четыре пальца правой руки внешней стороной своей нежно прислоняются к полосе твоих искусно изогнутых скул, затем разворачиваются и польщают тебя сентиментальным теплом своего нутра. Ты отдаёшься мечтательной яви и перекрываешь дыхание единственному выжившему источнику твоей ясности - видению. Указательным пальцем со скоростью 12 лет/мин прорисовываю последние незаконченные линии на предоставленном мне чертеже твоих услащённых, уже пёстрых уст.

Измождённая излишне скрупулёзным художеством моя ослабевшая ладонь начинает искать убежище, так самовольно проникает она в прочные цепи взволнованных прядей твоих волос и принимает решение остаться там самоотверженным заложником.

Я в одной мысли, одном такте, одной строчке от тебя, выдыхаемое мной химическое вещество фокусировано отпружинивается от твоих губ и ты вроде как приоткрываешь их чтобы внять в себя весь смысл нашей тишины. Спасительная темень овладевает и мной.

Фаза овладения.

«Если бы Винсент, мой родной Винсент имел пусть даже малейшую возможность испытать *это*, он тут же принялся бы строчить письмо Тео с просьбой прислать ему самые насыщенные, маслянистые, мясистые краски, имеющиеся на богатом французском рынке».

Под углом синуса одной второй, плюс/минус 3 градуса, наши губы соприкасаются. Поощрение халатного балования моих нервных окончаний, коих потом никак не вылечить, не образумить и даже не исповедать — вот чем занимаются неприметные, но такие вредоносные, только что образовавшиеся электроны, пока мчатся, точно на гоночной овальнообразной трассе, по моему и твоему телу. Протест, митинг, революция! Теперь по всей магистрали размещены тормозящие установки; иные литературные фанатики называют их мурашками. Всё тщетно, всё даром, но отличная попытка.

Губы слились в шахматном порядке друг к другу, так что мне полноценно достаётся самый лакомый кусочек — нижняя твоя грань. Я словно пытаюсь сохранить тебе жизнь тем, что вытягиваю из тебя весь яд, всю молодую взбалмошность через сеточную шелковистую материю, к которой сейчас по-младенческому откровенно прильнула. Это заставляет меня запечатлеться в этаком елисейском состоянии по-дольше. Но дольше нельзя, это был бы грех, душеугодие. Ты нагло отрываешь себя от меня, хладнокровно отнимаешь себя у меня, бесстрашно воруешь себя у меня, что зря, но пока что не об этом.

И вот оно — то самое троеточие перед решающей репликой. Пауза во всех партиях оркестра и эстетически оцепеневшая рука концертмейстера перед напористым вступлением с меццо форте. Твой риторический взгляд. Мой вопросительно-ответный. В нём нет ни философии, ни идеи. В нём глупая пустота. Это больше не о высшей материи. Это о приземлённом, о реальном, о насущном. Во имя порочного отца, его порочного сына и их похотливого духа. Аминь.

Истощённые голодными формальностями, изнурённые бессонными условностями мы бросаемся друг на друга, попадая в состояние некой сингулярности, где бесконечная температура и бесконечная плотность порождает в нас страх возможности пришествия очередного Большого взрыва. Я больше отнюдь не хрупко задеваю, я впитываю тебя в себя, впитываю живьём, прерывистыми, нетерпеливыми мазками я неумолимо истребляю тебя, не успевая до конца отдать должное послевкусию каждого крохотного соприкосновения. Моя рука высвобождается и без необходимой осторожности прижимает всё твоё естество к себе.

Твой язык скользит по моим упругим, напоенным ожиданием губам, окутывая при этом их в жар; проникает яростно и вскрывает мою плоть своим нектаром с разорванной истерической пульсацией. Я желаю владеть всем, что ты предлагаешь, ведь ты предлагаешь все, что имеешь. Никогда еще нежность и мягкость не имели такого подтекста, зверского подтекста. Резкая боль, ты сдавливаешь и томно отбрасываешь голову назад, лоскут моей кожи на секунду обретает характеристики струны, ты отпускаешь, я начинаю ощущаю внутреннюю пульсацию. Свинец в груди, ты насмехаешься без улыбки, знаешь все, что знаю я; мой безупречный враг и союзник в одном обличии; я тебя не переношу, но не могу не пытаться внедрить в себя; уничтожить тебя своей свирепостью, при этом предоставляя надежное убежище. Это соитие ненависти и любви двух целостных элементов Вселенной.

Фаза.

Мы ставим репризу. Она одна обрекает нас на несколько бесконечностей. Между ними, где-то возле нуля, мы иногда будем обретать мир, зажав в усталых объятьях разбитые тела друг друга. Никогда не говорить о нашей войне. Войне без победы. Притуплять память эскимо мороженым на грани тотального таяния и эскимосскими поцелуями на грани тотальной потери рационального восприятия реальности. Только лишь внимать шепот друг друга, завязывать на нем логические узлы и отыскивать в его проводной теме истинную, чистую, святую предпосылку к грядущим сражениям.